Вот мы странные все-таки, очень странные: подобно нашим родителям, еще крепко помним То, и уже неплохо разбираемся в Этом, как те, кто мог бы стать нашими детьми. И если говорить о кино, то я, в общем, выбираю советское. Не в смысле душевности и психологичности - тут "Форрест Гамп" бьет, уж простите, любые "Покровские ворота", любую "Иронию судьбы". Я про спецэффекты. Тысячу раз буду смотреть "Экипаж" и тысячу раз замирать в мгновения, когда горящие модельки железнодорожных вагонов катятся под игрушечный откос, а моделька самолета, покачивая пластиковыми крыльями, едет меж двух потоков мультипликационной лавы. Тревожная музыка, голос Жженова... черт его знает, как так выходит - но никакая "Турбулентность" не заставит мое сердце так замирать.

А то вот был еще польский фильм - "Заклятие долины змей", кажется. Кто-то охотился за каким-то вроде бы кладом, а нашел странный сосуд, выяснилось - инопланетный; ну, это я не очень подробно. А потом апофеоз: сосуд принесли в лабораторию, стали пилить лазером. И пошел оттуда странный дым, и окутал одного ученого, и стал тот покрываться страшными волдырями, превращаясь из солидного господина в чудище неведомое, и двинулся на коллег, проламывая пуленепробиваемые стекла лаборатории. Самый главный кричит: "Огнемет! Уничтожить это!" - а все ему: "Но это же Причард!" - а главный головой так мотает с ужасом и говорит: "Это уже не Причард!.."

...Бывает, люди внешне меняются - от болезни, от любви или нелюбви, а чаще от старости. А я вот за неделю вынужденного тридцатиградусного заточения, кажется, - внутренне. Не знаю, кто выйдет из этой лаборатории в понедельник. Но, кажется, это будет уже не Причард.

* * *
- Ну, дети, - пляшите. Вот чего достала.
Бабушка с победным видом грохнула болоньевую авоську на кухонный стол. В ней замерло на мгновенье и завалилось на бок что-то, конфигурацией не напоминавшее ни моток дефицитных сосисок, ни однажды виденную им тушку кролика (косточки хотя и встречались, но тушеное в сметане мясо получилось очень нежным), ни дыню сорта «Торпеда» – ей, в сущности, неоткуда было взяться в декабре.
Опередив недовольно поджавшую губы маму, он влез коленками на табурет и одним движением освободил предмет от авоськиных пут. И все сразу стало ясно: виданный доселе только на картинке, чуть склонивший набок хохолок из мясистых листьев, кажется, светящийся спелой мякотью сквозь золотистую корочку – на столе был настоящий ананас.
Понюхал, провел пальцем – осторожно, будто боясь ранить нежданный привет из неведомой Чунга-Чанги и, разумеется, не думая даже о том, что это едят.
Из оцепенения его вывела мама.
- Папа послезавтра вернется из командировки – и разрежем, - как всегда разумно постановила она.
Ананас был водворен в холодный шкафчик под окном – рядом с двумя купленными по случаю еще летом баночками майонеза. Дважды, пока мама была в ванной, он заходил на кухню и приоткрывал дверцу шкафчика – зеленый хохолок послушно мерз внутри.
«Вот какой он на вкус? – размышлялось в процессе засыпания. – Ну, что сладкий – понятно. А вот как клубника? Или как мед? А может ананас вырасти величиной с холодильник? А если вырастет – его будут только целиком продавать или кусочками, на развес?»
…Папа привез из Москвы три килограмма мандаринов, которые, правда, в свете ананаса, уже не представлялись большим деликатесом, но шло двадцать пятое декабря, мандарины оказались переспелыми и, как всегда, удивительно соответствовали видом своим и запахом приближающемуся празднику.
Ананас он решил пробовать на Рождество.
О том, что семья отмечает седьмое января, он знал, не следует говорить одноклассникам. Про ананас же – не удержался, шепнул другу Толику, семья которого жила в деревянном доме и даже мандаринов на Новый год не едала.
- Это буржуи ананасы едят, я знаю, - сурово кивнул Толик.
…Шестого у него вдруг заскребло в горле, температура к вечеру подскочила до тридцати восьми, а через сутки хоть и спала, но сил хватило только чтоб выбраться из-под одеяла и чокнуться со взрослыми лимонадом «Колокольчик». Прежде чем вернуться к столу, мама проверила его лоб и шепнула:
- …А ананас на старый Новый год, ладно?
Четырнадцатого увезли в больницу с сердечным приступом бабушку, и вопрос об ананасе даже не поднимался.
…Бабушка пробыла в больнице долго, больше месяца. Вернувшись, по-прежнему шутила и поражала его странными присказками про то, что наступят «глады и моры», но как-то без прежней улыбки.
Между тем началась третья четверть, потянулась череда уроков, на которых он откровенно скучал, и домашних заданий, которые он выполнял с некоторой изощренной изобретательностью – однажды, например, задали найти десять пословиц с глаголами в повелительном наклонении, так он подобрал только те, что касались пьянства, неведомого в его семье, но хорошо знакомого одноклассникам, чьи папки частенько гонялись за мамками с топорами, о чем их дети в красках и с некоторой гордостью потом рассказывали. «Нынче и пьянице на водку не дай, а только на чай». Задумчивая беременная русичка ничего не заметила, мальчишки, как обычно, автоматически сдували: «Пьянеце». В этой рутине мысль об ананасе как-то притупилась, покрылась корочкой, но не умерла, просто двадцать третье февраля, на которое полагалось поздравлять папу носками и одеколоном «Шипр», было рабочим днем, каким-то не очень праздничным – не ананасным, словом.
- Разрежем? - все-таки спросила мама, но он только мужественно помотал головой в ответ.
…Восьмого утром все было готово. Мамин день пах мимозой и оливье, открытка была подписана и подарена, отбивные съедены, но даже фирменная мамина коврижка не влекла, как прежде - ананас лежал на парадном фарфоровом блюде, и мама занесла самый большой нож над золотыми ананасовыми сотами.
…Когда в последний раз он смотрел и трогал ананас, ему показалось, что тот стал немножко мягче. Но не это, только не это. Только не пузырящаяся коричневатая жижа с запахом бормотухи – он не пробовал, но бабушка иногда так говорила, когда что-то скисало.
Зеленый хохолок полетел в мусорное ведро. Полужидкое тело ананаса, безжалостно разрезанное на куски помельче, мама спустила в унитаз.
Он ревел в голос, икал и тихо всхлипывал. Все было кончено: в неюжном и нестоличном городе жить трудно, трудно и холодно; лета круглый год не бывает, как не бывает счастья – ни постоянно, ни кусочками, на развес.

Ничего-ничего, нужно просто пересидеть самое темное, холодное и печальное: закапать нос, укутаться пледом, пить шиповниковый отвар и слушать Вивальди (тик-так: l'inverno, ларго), про которого так убедительно говорила нам Киселева, бывшая сначала Киселевой просто, потом Ростовой-Киселевой ("Что если, если она некрасива, а он безобразен?"), а потом, когда известный журналист подробно рассказал о своей семье - но не вследствие этого! - ставшая Боттичелли, видимо уже навсегда: красивое безобидное сумасшествие, не взяточничество ведь, не изощренная преподавательская жестокость и, уж конечно, не глупость, ибо если я что и знаю про Италию, в которой она, наверное, при всем уважении, не родилась, то - благодаря ей: "Товарищи, это же статуя кондотьера Гаттамелаты работы Донателло, нам Киселева рассказывала, честное слово!" - группа уворачивалась: отстаньте, девушка, какая Киселева, дайте храм Антонио Падуанского рассмотреть! - ничего-ничего, лето будет, и не постаревшая Киселева-Боттичелли снимет дубленку, которая ее толстит, расчешет бесконечно длинные волосы и пройдет, гордо подняв голову, по окончательно лишенной зелени улице Фрунзе, ныне Валиди, такой, в сущности, похожей на Виа Аккадемиа. Только пошире.

Именно что игра. У меня была такая, еще в Гаджиево: фишки, кубики, клеенчатое поле. Называлась "С утра до вечера". Цветные кружочки, стрелки - и складные, добротно сделанные не пропившим-таки мастерство выпускником Литинститута стихи, которых сейчас почти не вспомнить.
...Мы расстилаем клеенчатый квадратик на полу и расставляем фишки. Мы ставим рядом два кирпича и кладем на них сверху третий - в качестве крыши, получая убийственно тесный, как у кума Тыквы, но собственный дом. Потом рисуем: палка, палка, огуречик: вот и избранник мой - наверное да, этот. Попадая на шестнадцать, можно перескочить сразу на двадцать два. На тридцати одном пропуск хода, а с двадцати девяти игрок скатывается аж до пятнадцати. Один головокружительный кружок позволяет сделать игру в несколько ходов - под номером двадцать четыре, кажется: "Тому, кто в читальне сидел дотемна и выполнил честно заданье звена, отсюда дорога на тридцать восьмой, по лестнице вверх, на метро и домой". К победе, значит.
Я не еду по лестнице вверх. Так ведь и в читальне сидели другие. Все справедливо. Кубики ни при чем.

Пока ты боролся с депрессией и бессонницей на другой улице, я делала тысячу разных дел, чтобы, как обычно, ничего не успеть.

Пугалась серьезных вопросов Б.В., засыпая.

Вновь пыталась убедить студентов, что имею право их учить.

Наводила порядок на полке с шарфами-варежками, в результате чего потеряла новые перчатки.

Поила маму капуччино и рассказывала ей, что у меня все ха-ра-шо ("А потому, да-ра-гой, - сказала Лолита...").

Мужественно собиралась написать очередное письмо Д.Г. в ответ на его очередное письмо про интеллигенцию, но, как всегда, меня подвел недостаток теоретической подготовки.

Опять была енотом.

Как настоящая шпионка склонялась над макгро-хилловским "KQK" с фотоаппаратом.

Пересчитывала пятачки.

Обнаружила на месте Пятого петербургского некое "Сони ентертейнмент телевижн", по которому - о желанная эмоциональная конфетка на ночь! - шел пятый сезон "Секса в большом городе"... но тут ты как раз решил мне рассказать, как именно борешься с депрессией.

Не пошла на конференцию.

И главное - с восторгом и ужасом глотала "An evening of russian poetry" - в оригинале и двух переводах.

Insomnia, your stare is dull and ashen,
my love, forgive me this apostasy.

Мы ее, инсомнию, несомненно победим. Пусть остается только этим, как его... эстетическим феноменом.

Бывают странные, не- и внесезонные, алогичные и при этом чертовски символичные покупки. Вот и у меня. Стоит теперь себе, нигде еще не поселенный (да и негде – место в кладовке занято почти развалившимся предшественником), прочный, лаконичный, черный, в элегантную клеточку, с десятком молний и карманов – и на колесиках, разумеется. Не прошлым летом, не нынешней весной, а сейчас, когда перспектива куда-нибудь отправиться стремится не к нулю даже, а к минус бесконечности… А впрочем, я часто путала направления причинно-следственных связей. Куртке Фернана Леже в нем не бывать, зато, конечно, на привычное место, под крышку, ляжет папка с бумагами (вне зависимости от цели поездки), на дне будет пара обуви или две пары; далее любимый типологически неопределимый предмет одежды защитного цвета…
Придется ехать. Выхода нет.

Вспомнилось майское национальнобиблиотечное (пока слушала, как ВВ читает Тютчева, плохо выговаривая и "р", и "л"). Мальчик вышел, и объявил:
- Стихотворение "Тишина" на английском языке. Спик нот, лай хидден анд консил...
И это был еще таки не гвоздь программы. Потому что потом мальчик предложил нам прослушать перевод на русский. Причем читал его уже по бумажке...

Не в том дело, что несерьезно ко всему отношусь. Просто навыки профессионального читателя возобладали над человеческими. Смеюсь от удовольствия, когда складывается узор, когда повторяется мотив, когда коллизия находит изящное разрешение, характер оказывается прописанным достаточно тонко, а пафос достигает действительно высокой ноты.
А может, и не было их, человеческих-то навыков. Так что остается только с исследовательским интересом наблюдать со стороны ту от корки до корки ненастоящую жизнь, в которой какая-то «она» читает и читает в метро Набокова: Кропоткинская, Василеостровская, Потсдамерплатц, Трокадеро – далее везде.

Тетка в троллейбусе была босая - я как вошла, так сразу заметила. Она, в общем, никого не трогала, туфли рядом стояли. Устала, может. Хотя и лицо оказалось странноватое, и волосы нечесаные. Я себе тихо к выходу, а она мне в спину так тревожно:
- Девушка, жучок! Подойдите, я сниму!
Еще не хватало.
- Да ладно, - буркнула я и на всякий случай отодвинулась подальше.
- Жучок у ней, - не унималась босая. - Кондуктор, снимите, вон, под сумкой.
- Я сама боюсь! - фыркнула кондукторша, однако быстро мазнула рукой по моей спине. Какое-то насекомое действительно шлепнулось на пол.
- Клещ, - постановила бабка с переднего сиденья. - Меня пять дней назад укусил. В руку. А другой сюда, - бабка ткнула пальцем себе в морщинистую шею. Тут мне стало интересно:
- И живы?
- Жива! Пять дней уж прошло, ничего.
- Надо еще пять ждать, - авторитетно заявила босая. - Инкубационный период.
- В общем, вы ей жизнь только что спасли, - сыронизировал не очень старый с проседью господин в красной майке, вставая. - Девушка, разрешите, я Вас провожу. Уж очень хочется защитить...
Я обернулась:
- От жучков?
- ...и других паразитов. А то ну жалко просто: такая красивая, и в Ваши-то двадцать... Мне, впрочем, и самому всего тридцать пять...
И отстал тут же. Наверное, паразитов убоялся.

Обнаружив в каком-то учебнике характеристики позднегреческого романа (при этом я еще добросовестно читала «Дафниса и Хлою» и получила в сухом остатке чувство иррациональной досады: это, значит, чтоб слиться в экстазе-то, нужно сначала потренироваться на стороне? – ну, детско-юношеское, что возьмешь) – так вот обнаружив эти самые характеристики, я поразилась их приложимости к мыльным операм. Нагромождение сюжетных линий, гипертрофированные объемы, слабая психологическая выверенность характеров – все это удивительно складно описывало карамельных просто марий, которые по ходу своего недиалектического движения из грязи известно куда вечно влюбляли в себя богатых и красивых хозяев; теряли детей во младенчестве, чтобы встретить их повзрослевшими и успешными; годами лежали в коме и подвергались козням коварных завистниц.
Главное же, что роднит Лонга и, пожалуй, любое кино вообще, - сюжетообразующая роль случая. Его Величество «Вдруг» в самые ответственные моменты клинит злодеям курки, а благородным мстителям услужливо вкладывает в ладони полезные рубильники; именно оно дает хрупкой героине возможность обернуться, чтобы нож гориллообразного маньяка прошел в миллиметре от ее уха – это если хоррор, а в мелодраме оно движет рукой эмансипированной особы, швыряющей листы докторской в недоуменные лица членов диссовета, ибо только сейчас она ощутила свое истинное призвание: выращивать петрушку в огороде, прилегающем к маленькому домику в забытой богом деревне, который достался ей в наследство от любимой бабушки.
Режиссеры, конечно, стараются убедить меня в закономерности событий и логичности эволюции натур – но белые нитки немотивированной, как у Лонга, случайности торчат отовсюду. Неудачник вдруг делает головокружительную карьеру; ослепительного красавца внезапно поражает любовь к ранее презираемой им толстушке; отпетый слесарь шестого разряда таки соглашается стать мужем директора комбината, а мегазвезда кричит пилоту: «Wait!» - и выпрыгивает из самолета: третий куплет звучит на октаву выше; мужчины плюются и идут в туалет, женщины смахивают слезу и уже под титры в очередной раз думают, что если бы ушедший в туалет хоть немного был похож на Кевина Костнера, то да, а так, конечно, увы.
В реальности, конечно, случаются случаи тоже. Но как-то все больше из области кирпичей на голову. А вот чтоб человек в одночасье переменился…

Во-вторых, потому что меня впервые не ругали за Владимира Владимировича. За мою недостаточную компетентность, за рублевый замах, за некритическое следование – но в том, что он не педофил и не извращенец, обитатели невзрачного дома на Волхонке, к счастью, не сомневались. В-третьих, наконец, потому, что сон был такой весь как взаправду: вроде долетела, и оказалось это совсем рядом, и площадь мощеная, и колонны, и море не видится, но ощущается, и я уже заметила встречающего, а он меня пока нет, и так тепло и спокойно внутри – во-первых, потому что я еще не ведаю, как неожиданно больно мне будет смотреть на фотографии девочки со скошенным подбородком и губами, дрожащими, кажется, именно от того, что он-то знал лучше всех нас: очень, очень, невероятно трудно сделаться счастливым на тех, других, берегах.

"Я не имею ничего против иронии, если она не направлена против меня. Верно и то, что совесть моя всегда нечиста".

"Любовь чудесна. Но кому-то из двух всегда становится скучно. А другой остается ни с чем. Застынет и чего-то ждет..."

"Густав был везучим человеком. Отец его невесты не только разводил доберманов, но был еще и трактирщиком владельцем "Новой кельи"; сама невеста держала плиссировочную мастерскую. Густав жил припеваючи. Он бесплатно ел и пил у тестя, а невеста стирала и гладила его рубашки. Он не торопился с женитьбой, -- ведь тогда ему самому пришлось бы заботиться обо всем".

"-Да, старик, тут, собственно, и начинаешь понимать, что тебе не хватало только одного, чтобы стать хорошим человеком, -- времени. Верно я говорю?
- Времени и покоя, -- ответил я. -- Покоя тоже не хватало".

В конце концов на грохочущей по пустому субботнему проспекту маршрутке, то есть одна. Кружась головой от апреля и опять тревожась, тревожась, но, кажется, уже не за себя. А потом я увидела в вечереющем небе (хотелось бы присвоить очаровательный аграмматизм, но это все-таки ВВ) воздушные шары. Много-много поодиночке и гроздь, которая быстро понесла на север полотнище: имена, я догадалась, - имена, соединенные жизнеутверждающим знаком. И ликующие фотовспышки.

Вот ведь - так много шариков внутри...

При виде знакомого номера на определителе я застыдилась окончательно: лучшая, ближайшая, страшно подумать, двадцать шесть лет уж как подруга!; да пару месяцев как без работы, да дети, да — отдельная тема — муж, да родители — война с короткими передышками, а я-то, я-то хороша: уже давно пообещала накормить чем-нибудь итальянским или, на худой конец, забежать на чай…
— Слушай, объясни мне, что такое структурная лингвистика. По-простому так, для народов Африки.
Благословен будь, Ноам Хомский!

Раз в месяц, когда потолок на кухне или в ванной предательски набухал каплями, мама брезгливо поджимала губы и отправляла папу наверх – разбираться. Папа приносил обратно объяснения: чайник был поставлен набираться и забыт; извинения и обещания, что больше никогда. Тогда мама поджимала губы еще брезгливей и произносила: «Ну, конечно - научный работник. Одинокая».
Закончилось все вполне хрестоматийно: соседку нашли, кажется, через неделю – она даже домашнего животного не держала, чтоб повыло там или помяукало от голода. Последние лет семь сверху топочет безумный ребенок и алкоголик-отец орет на затурканную мать этого слоненка. Жизнь.
Когда я в очередной раз откладываю разбор бумажной горы на завтра или оттираю пригоревшую кастрюлю – не могу не думать: на который день?

Воспоминания о перечитанном год назад «Буратино» меня просто изумляют. Хотя книжка, безусловно, полезная.
А эра Карлсона, мне кажется, на самом деле началась тогда, когда я увидела Гостиный двор сверху, оказавшись разом в другом городе, в новом измерении, на ином уровне. Помню, ровно это изумление было в Амстердаме, когда меня жестом попросили отойти: хозяин возвращался домой и просто хотел открыть свою дверь. Мне-то казалось, что такие дома на таких старых улицах могут быть только декорациями.
…Может, когда-то на этой крыше и вправду жил оптимист в самом расцвете сил с миниатюрным пропеллером на спине. Просто он не выполнил своего обещания вернуться – милый, милый. Постаревший Малыш, еще сохраняющий былую стройность со спины, обзавелся очевидным брюшком; паровых машин у него стало много, но и взрываются они тоже сотнями, причем без всякого участия лукавого приятеля. Все-таки грустно было посетить этот дом через те двадцать лет, за которые обещанное персиковое дерево должно было прорасти сквозь пятый этаж, но, к сожалению, так и осталось косточкой.

Поэт покупал арбуз.
Неспешно переворачивал темные шары - тяжелая крестьянская ладонь ложилась на зелено-черные бока; хмурился, придирчиво ковырял ногтем «попки» - бывают ведь арбузы-девочки и арбузы-мальчики; девочки, разумеется, вкуснее; один вскинул к уху, сдавил, видимо, услышал ожидаемый треск, постучал еще на всякий случай по корке, одобрительно крякнул, протянул южанину трешку, опустил многокилограммовую покупку в обычную авоську, неспешно двинулся по рыночной площади. Они, в сущности, очень подходили друг другу: высокий и грузный, с буйными седеющими кудрями, поэт – и огромный арбуз, смирившийся со своей участью в нитяных клетках подобно неизвестной планете, чье прошлое и будущее человек узрел и постиг.
Мальчик смотрел на поэта.
Он, разумеется, не раз видел это изрезанное морщинами лицо по телевизору – а на приеме в Кремле поэту жал руку сам Генеральный секретарь!; ежился, даже у экрана сидя, от пристального взгляда из-под набрякших век, слышал этот низкий голос, а однажды получил заслуженную пятерку – еще бы, весь вечер учил, а утром с таким выражением прочитал…
Мальчик смотрел и понимал, что его персональная планета больше никогда не будет прежней.

* * *
В общем, он носил синий плащ. Сам по себе факт, прямо скажем, не выдающийся, и цвет - сегодня кажется - пенсионерский. Но, во-первых, с плащами в девяносто втором было просто туго. Во-вторых, синее на фоне хрестоматийного золота листвы смотрелось удивительно красиво; а в-третьих, он был блондин. Он и есть блондин, но, встреченный пару лет назад с озабоченным видом на вещевом рынке, он разочаровал меня не столько женой в норковой шляпе фасона "Анна Каренина", и не радикально углубившимися залысинами даже, сколько полным исчезновением загадки. "В обчем - холодный червячок", - сказала бы набоковская Машенька.
Шестнадцать же лет назад я бесцельно бродила по старым улочкам, пьянея от запаха прелой октябрьской листвы, и иногда - действительно случайно, абсолютно случайно! - его встречала.
А потом случился внезапный телефонный звонок, и я мчалась две остановки на такси, натянув свое самое выходное, "театральное" платье, и я до сих пор не знаю содержания пьесы Чехова "Дядя Ваня", хотя перечитывала ее неоднократно, - просто на выражении "сюжет для небольшого рассказа" понимание отключается и меня заливает волной такого счастья, какое только и настигает, когда тебе восемнадцать и мечта твоя сбылась.
Дальнейшее - еще год страданий, радостных таких, с ощущением, что все будет хорошо, - и было ведь! - стихов всяких, эссе про театр, прослушивание Милен Фармер, защита диплома, свадьба там, etc. - вряд ли было так же важно.
…Теперь я думаю, что он мог быть рыжим, а плащ - зеленым, он мог быть пластиковым, как манекен, да даже двухмерным, плоским, вырезанным из картона и поставленным на фоне осени где-то в районе скрещенья улиц Маркса и Коммунистической.
Просто мне тогда очень нужны были стихи.

Теперь даже трудно нетрудно — потому что почти плюс двадцать, хотя почти совсем желто — представить, что оно было: с изнуряющей жарой в середине и прохладой в самом начале, с почти бесконечным полем, в центре которого была найдена божья коровка, а с краю опять возникла тема Их, которые, и мне снова было горько и нечего сказать, потому что и сама не умею; с берегами — на Белой оказалось смешно и хорошо, на Черном грустно, и только на Деме удивительно спокойно, спасибо!; и медицинский лейтмотив — главный терапевт санатория им. Ворошилова, свидание в десятом отделении инфекционки, где в коридоре крашеные койки с жесткими решетками вместо скамеек на случай эпидемии; и вот я комкаю этот пост, выводя его на давно придуманный пассаж о том, как под твой методичный пересказ какой-то книжки о Второй Мировой я успела передумать тысячу разных веселых мыслей, а назавтра праздновался мамин юбилей, пледы были клетчатые и газовые горелки грели только спину — ресторан назывался "Июнь", хотя еще не закончилось тридцать первое мая, и все было впереди.

Сидела она в утонченной японской части фуд-корта. А на тарелке у нее было что-то неопрятно-украинское, явно вынесенное из соседней "Сiтной хаты".
И я с удивлением обнаружила в своей к ней жалости оттенок беззастенчивого превосходства. И одновременно очень трезво вспомнила, каких усилий мне стоил рассеянно-безразличный взгляд, когда случалось зайти в какую-нибудь "Шоколадницу" совсем одной.
Но я бы никогда не стала держать котлету в руке.